На шереметьевской земле

	А в селе Хлебникове после отмены крепостного права, в 1867 году купец И.М. Синицын основал шерстопрядильную фабрику, на которой работали около 90 рабочих. Кроме того, в эти годы в Новосильцеве, Троицком и Хлебникове возникли кустарные мастерские: сельчане у себя в избах изготовляли лакированные железные подносы. В Еремине, Киове, Горках и Сумарокове развивался ткацкий промысел. Люди понимали, что, несмотря ни на что, малое дело достойнее большого безделья.
	Отметим заодно, что в различных уездах и областях Подмосковья упоминаются многочисленные деревни Горки. Народный географический термин "горка", как и термин "гора", обозначает "участок высокого берега реки". Поэтому рассматриваемые названия следует понимать не как "несколько небольших гор", а как "селение на высоком берегу реки". 
	Название "Сумароково" произошло от неканонического личного имени Суморок и означало "сумерек", "сумрак", а также "мрачный, хмурый человек". Это имя было весьма распространено в 16-17 веках.
	В 1870 году Дмитровскую дорогу, проложенную еще в 14 веке, вымостили булыжником.
	В 1875 году была открыта Хлебниковская школа, которую построили крестьяне. Ее посещали местные дети и дети из села Троицкого и деревни Капустино. 
	По данным первой Всеобщей переписи населения 1897-го года, грамотными среди сельских жителей России были 17,4 процента, а среди сельских жителей Московской губернии - 26,7 процента / из них мужчины - 42 процента /.
	Опытный педагог 19-го века и основоположник научной педагогики Константин Дмитриевич Ушинский говорил, что наше национальное воспитание может быть только религиозным, ибо православие, а не мифические общечеловеческие ценности, прививало и прививает русскому человеку необходимые ему волю и дисциплину. Как бы вторя ему, Федор Михайлович Достоевский выразился короче и решительнее: "Атеист не может быть русским". А по мнению Сергея Николаевича Булгакова / 1871-1944 /, авторитетного философа и богослова русского "духовного ренессанса" начала 20-го века, "религиозно-нейтральных людей, собственно говоря, нет", и можно рассуждать о религиозности всякого человека, верующего и отрицающего религию.
	В 1901 году возле Хлебникова построили железнодорожную станцию, и вскоре выросший при ней дачный поселок поглотил неторопливое старинное село.
	Савеловскую железную дорогу строило частное акционерное общество, которое возглавлял известный делец и меценат Савва Иванович Мамонтов / 1841-1918 /. Его отец разбогател, выгодно продавая вино и водку. А сын купил усадьбу Абрамцево, где сложился славный абрамцевский художественный кружок и где по эскизу великого художника Виктора Михайловича Васнецова / 1848-1926 /, автора монументального полотна "Богатыри", возвели сказочную "Избушку на курьих ножках". Но Савву Ивановича привлекли к суду и посадили в тюрьму потому, что специально назначенная комиссия вскрыла многочисленные финансовые нарушения, допущенные его акционерами. У Мамонтова конфисковали его московский дом, однако его самого вскоре оправдали, конечно, не без помощи знаменитого и дорогого адвоката.
	Если же вспомнить о ценах на железнодорожные билеты, которые постоянно повышаются, то они повышались и в 19 веке. В 1876 году за одну поездку в вагоне 1-го класса по Ярославской железной дороге от Москвы до Мытищ наши законопослушные граждане платили I рубль 50 копеек, в вагоне 3-го класса - 20 копеек, а в 1891 году, соответственно, 1 рубль 63 копейки и 23 копейки.
	В 1912 году в дачной местности возле железнодорожной станции Хлебниково находятся почтово-телеграфное отделение, аптека, садоводство братьев Архангельских, земское училище, напилочный завод Прейса и казенная винная лавка. На суконной и шерстопрядильной фабрике А.И. Синицына работают уже 150 человек.
	Когда в 1927 году Остап Бендер и Ипполит Матвеевич Воробьянинов наконец-то прибыли в весеннюю столицу в погоне за вожделенными бриллиантами, авторы задорного романа "Двенадцать стульев" Илья Ильф и Евгений Петров в улыбчиво-обзорном вокзальном отступлении объяснили: "Самое незначительное число людей прибывает в Москву через Савеловский. Это - башмачники из Талдома, жители города Дмитрова, рабочие Яхромской мануфактуры или унылый дачник, живущий зимой и летом на станции Хлебниково".
	После 1917-го года Хлебниково, вполне мистически, оставаясь на прежнем месте, перешло в новый Коммунистический уезд.
	В 1931 году на Хлебниковской шерстопрядильной ткацкой фабрике, которая выпускала шерстяные, полушерстяные и суровые ткани, трудятся 366 человек, а на шерстопрядильной фабрике "Пролетарская отрада", расположенной в восьми километрах от железной дороги, - 615 человек.
	В 1954 году по железной дороге от Москвы до Лобни начали ездить электропоезда - электрички, и паровозный дым уже не мешал отрешенно или сонно любоваться окрестными пейзажами из окна первого или второго вагона.
	В 20-е годы 20-го века в деревне Хлебниково не было церкви, стояла только скромная часовня, построенная в 1874 году архитектором Д.А. Гущиным, где отпевали покойников, а верующие ходили на церковные службы в село Троицкое, преодолевая реку по деревянному мосту. Тогда еще стоял между бревенчатыми избами, окруженными густыми зарослями шиповника, сирени и ирги, и смотрел своими пятью окнами на серую булыжную Дмитровскую дорогу добротный пятистенный дом непьющего и некурящего Павла Ивановича Пешехонова, прадеда вашего покорного слуги. 
	Попутная информация для размышления: в США нынче курят менее одной трети населения, у нас - больше 70 процентов. 
	Мой прадед был хозяином местного постоялого двора. Купцы, ремесленники и кустари, которые везли свои товары в Москву из отдаленных деревень и сел и из города Дмитрова, пересекали Клязьму по мосту, спроектированному А.С. Федотовым, распрягали усталых лошадей, закусывали, обедали, пили пиво и чай, и ночевали в этом надежном и гостеприимном доме, покрытом железными листами.
	После известных постановлений, указов и статей товарища Иосифа Виссарионовича Сталина /1879-1953/, в 1930 году моего прадеда записали в опасные кулаки, раскулачили, выселили, и в его доме разместили правление недавно образованного колхоза "Красная нива". В 30-е годы, когда заключенные начали копать запланированный канал Москва-Волга, в 1947 году к 800-летию столицы названный каналом имени Москвы, прадедовский пятистенок перевезли на Красную Горку, в новорожденную деревню. 
	Топонимическое определение "красная" не связано с алой кровью, пропитавшей государственные флаги, а традиционно указывает на красоту определяемого объекта потому, что в древнерусском языке прилагательное "красная" значило "красивая" - красная девица, красная площадь. 
	Бывшие хлебниковские жители называли то место Собачьей Горкой. И почти до самого конца 20-го столетия окна прадедовского дома, построенного в 19 веке, терпеливо и неотрывно глядели на печальные и веселые лица идущих мимо женщин, мужчин и детей, и на проезжающие грузные самосвалы, переполненные автобусы и быстрые "мерседесы".
	Томас Карлейль, английский философ и историк 19-го века, скорее всего, дошел до верного умозаключения: "Все революции задумываются идеалистами, осуществляются фанатиками, а их плодами пользуются негодяи". Хотя, по мнению немецкого мыслителя Георга Вильгельма Фридриха Гегеля / 1770-1831 /, "невинного страдания не бывает".
	Ничего не поделаешь: разные головы - разные мысли.
	В остросюжетной пьесе Сергея Есенина, написанной в 1922-1923 годах и названной достаточно определенно «Страна негодяев», образованный анархист и романтичный грабитель говорит об одной из причин очередной российской смуты:

	«Ваше равенство - обман и ложь.

	Гамлет восстал против лжи,
	В которой варился королевский двор.
	Но если б теперь он жил,
	То был бы бандит и вор».

	В 1901 году на земле, которая принадлежала Сергею Дмитриевичу Шереметеву, на одноколейной железнодорожной ветке Москва-Савелово открыли станцию, названную по фамилии землевладельца - Шереметьевская. Откуда появился мягкий знак? Оказывается, во второй половине 19-го века при массовом офамиливании многочисленные крепостные крестьяне Шереметевых записались Шереметьевыми.
	Во время строительства канала, соединившего Москву и Волгу, жителей Хлебникова с берегов реки Клязьмы переселяли в окружные места, в частности, в лесные шереметьевские дебри, где прорубали длинные просеки. Поначалу за вековыми дубами, соснами и елями не было видно соседского окна. Мой дед, Иван Павлович Пешехонов / 1894-1944 /, во время первой мировой войны вместе с друзьями бежал из немецкого плена и, когда их разыскивали с натренированными овчарками, скрывался под водой в низинной канаве, заросшей тростником и осокой, дыша через растительную стебельную дудочку. Его хлебниковскую избу, покрытую красной и серой черепицей, разобрали 22-го июля 1934-го года, перевезли и к первому октября собрали в густом осеннем лесу. Но ненастной ночью нарядные черепичные плитки украли, и детство провел я в доме, который от дождя и снега защищала сосновая дранка - тонкие и узкие дощечки, менее полуметра длиной, прибитые на крыше внахлест. До сего дня, проходя по Пушкинской улице, я гляжу на террасные разноцветные, радостные, малиновые, зеленые, синие и желтые стекла и на старинные окна, украшенные узорными наличниками, и, кажется, вижу, как моя бабушка Мария Андреевна Пешехонова / 1900-1985 /, урожденная Молчанова, качает моего отца в люльке, подвешенной к потолочной балке-матице, и как я забираюсь на теплую русскую печку, чтобы погреться после прогулки по заснеженной и завьюженной дороге.
	"Чем нам и жить, душа моя, под старость нашей молодости, как не воспоминаниями?" - полушутя признавался своему другу двадцатидвухлетний Александр Сергеевич Пушкин.
	И сегодня шереметьевская земля не бедна талантами. В подмосковном поселке живут артисты Анатолии Быстров, которого любители кино знают по художественным фильмам "Праздник Нептуна" и "Свояки", и Валентин Голубенко, известный по кинолентам "Серая мышь" и "Устрицы из Лозанны"; композитор и член Союза писателей России Валерий Лозовой, песни которого в разные годы исполняли вокально-инструментальные ансамбли и группы "Синяя птица", "Коробейники", "Русский девичник" и популярные певцы и певицы Иосиф Кобзон, Алла Пугачева, Николай Соловьев, Валентина Толкунова, Екатерина Шаврина и Вика Цыганова; заслуженный художник России, автор замечательного альбома "Москва православная" и виртуоз линогравюры Николай Благоволин и члены Международной федерации художников Ирина и Екатерина Большаковы, чьи произведения находятся в коллекции Государственной Третьяковской галереи и в частных коллекциях Италии, Германии, Франции и США.

	Я прошу композитора Валерия Ивановича Лозового: "Расскажите, пожалуйста, когда Вы написали свою первую песню".
	- После окончания Московского инженерно-физического института я, новоиспеченный инженер-электрик по вычислительным машинам, начал работу в подмосковном военном городке, называвшимся мирно, безмятежно и возвышенно: Восход. Но я в рабочее время не видел никаких умилительных восходов или закатов, потому что, исполняя обязанности помощника дежурного смены, спускался на сутки под землю, где располагался другой, скрытный и тайный, город особого стратегического назначения, который освещали не яркое солнце и не бледная луна, а всевозможные казенные лампочки и светильники. Перед каждой трудовой вахтой суровый начальник смены деловито, торжественно и привычно напутствовал нас неизменными приказными словами: "В интересах защиты нашей Родины, Союза Советских Социалистических республик к боевому дежурству приступить!" И я покорно погружался в нашу нехмурую преисподнюю вослед за уверенным лейтенантом, будто за аккуратным и подтянутым Данте с остановленными изломанными молниями на войсковых петлицах.
Вскоре по прибытии, в воинской части я обнаружил заброшенные, но действующие рояль, ударник и контрабас. И мы с ребятами разудало и скорбно заиграли и запели в Доме офицеров и в окружных деревнях - на свадьбах, на днях рождения, на именинах и на похоронах. Не пропали даром годы учебы в музыкальной школе города Ровно, где я был, чего греха таить, не особенно прилежным учеником. Да и время было послевоенное, голодное и бедное. Мой одноклассник и летом и зимой ходил босиком и, что удивительно, никогда не простужался! Так вот, ни замысловатые переливчатые гаммы, ни бемольные и мажорные аккорды поначалу почему-то не соблазняли меня. Выходя на морозную улицу, я в огромном футляре из-под немецкого аккордеона, купленного отцом на нашем рынке, довольно часто нес не загадочную хроматическую гармонику с черно-белой клавиатурой фортепьянного типа, а простой и надежный спортивный инвентарь - мои любимые, остро наточенные коньки, и появлялся не в теплой и мелодичной классной комнате, а на ветреном и задорном городском катке.
Но вернемся к нашей теме. В том возрасте, когда растревоженные и кем-то призываемые былинные богатыри обычно покидают облюбованные печи, я сложил и наиграл моим товарищам незамысловатую песню на жалостливые слова Михаила Лермонтова, тоже, кстати, военного человека, смелого корнета лейб-гвардии гусарского полка. И старший лейтенант Анатолий Евстафьев, которому я непосредственно подчинялся, спел выразительно, протяжно и душевно: "Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана...". И наши офицеры неожиданно и глубоко задумались и сидели, словно не за столиками уютного кафе, а где-то на камнях мертвой пустыни, где более века тому назад безысходно плакал одинокий и никем не понятый лермонтовский утес.
	А профессиональные исполнители впервые спели мои песни после того, как я однажды по телефону, который дал мне тогдашний директор Москонцерта Константин Тимофеевич Кравченко, позвонил заслуженной артистке Удмуртской АССР, певице Маргарите Суворовой. Ей понравились мои мелодии, и в начале 70-х она записала на гибкой виниловой пластинке две мои песни: "Бесприданницу" на слова Алексея Маркова и "Кто сказал?" на слова Александра Мерсова. Тогда же вышла первая пластинка-гигант Екатерины Шавриной, которая также спела мою песню "Тебе, любимому" на слова Владимира Котова.
	- Ваш друг, московский писатель Сергей Алиханов написал повесть "Клубничное время" и сделал Вас ее главным героем. Значит, Виссарион Мохов, известный бильярдист, картежник, автор популярных песен и президент неправительственного фонда по космическим контактам и гуманитарным измерениям - это Вы?
	- Да, этот литературный герой весьма похож на меня. Кроме официального высшего учебного заведения я еще окончил и неофициальную академию - так заядлые бильярдисты называют любимую ими бильярдную. И мне было присвоено не звание, а кличка, что довольно почетно, как утверждается в повести моего друга: "А если проявишь характер, то, может быть, повезет, и дадут тебе кликуху, как Клубнике, а это значит, что закончил ты академию и остался в ней навсегда". Да, Алиханов ничего не выдумал. Его беллетристика вполне вписывается, или вливается, в русло русской натуральной школы, точнее, в жанр физиологического очерка, у истоков которого стояли Григорович, Даль и Тургенев.
А Клубникой меня нарекли потому, что на чей-то вопрос, почему я такой румяный и свежий, я шутливо ответил: "Потому что с утра лакомился клубникой на моем шереметьевском огороде!"
	Ну а современный режиссер Александр Клименко по мотивам алихановской повести поставил интересный многосерийный фильм "Игры в подкидного". Весной 2001-го года в течение трех недель этот сериал демонстрировался на телеканале Ren-TV.
	Таким образом, я оказался, кроме всего прочего, и реальным прототипом главного героя телевизионного сериала. На голубом экране роль энергичного, ироничного, напористого и азартного, противоречивого индивида, интеллектуала, игрока, авантюриста и дельца по кличке Земляника исполнил замечательный актер Виктор Проскурин.
	- А как, по-вашему, уживаются возвышенные душевные движения и жизненная повседневная проза, теоретические раскладки и действительные житейские обстоятельства? Позволю себе переиначить пушкинскую формулу: "Не продается вдохновенье, но можно музыку продать". Согласны Вы с этим заявлением?
	- Недавно за одну ночь у меня родились несколько мелодий. Я думаю, что без основательной космической, божественной, вдохновенной, энергетической подзарядки такое невозможно. И, конечно, я хотел бы, чтобы соблюдались элементарные авторские права, чтобы мне платили за конечный результат, за мои произведения, которые звучат на концертах, по радио и телевидению.
	Я считаю, что в каждое стихотворение его создатель заложил неповторимую мелодическую тему. Мое дело - вызволить музыкальный дух из языкового плена, как джинна из бутылки. Тогда стихотворение является в том виде, в каком оно звучало изначально, ибо лирические стихотворения не выговариваются, а выпеваются. И, кроме того, озвученное стихотворение - песню - можно не только слышать, но и видеть - на сценической площадке или на экране телевизора в форме видеоклипа.
	- В повести "Клубничное время" есть, можно сказать, ваш парадный портрет: "Нет! Это был уже не Клубника, а сам Виссарион Мохов в тускло сияющих кожаных туфлях, в облегающем уверенную фигуру сером шерстяном костюме в мелкую звездочку, в шелковой сорочке в полоску и в шелковом же галстуке, завязанном одним узлом и с надписью "Кристиан Диор". Что Вы скажете? "Вылитый я"? Или же скромно заметите, как А.С. Пушкин: "Но это зеркало мне льстит"?
	- Врать не буду, это тоже я. А сейчас, как видите, я сижу дома в неброской байковой рубашке, никуда не выхожу, болею, и меня навещают лишь московские друзья, которые привозят разные продукты. И можете не сомневаться, что черный "Красный Октябрь", который вы видите перед собой и на котором разбросаны в творческом беспорядке мои книги, кассеты и курительные трубки, - тот самый "прямострунный рояль, который, чтобы спеться перед поездкой на БАМ, они купили с Клубникой за двести рублей на старой Преображенской мебельной барахолке". Неодушевленные предметы проще и определеннее, чем загадочные представители рода человеческого. И писатели обычно не изменяют их размеры и конфигурации, как изменяют порой внешний вид и душевные свойства живого прототипа.
	- Валерий Иванович, а Вы меняли когда-нибудь образ жизни резко и бесповоротно?
	- С 1970-го года работал я в лаборатории вычислительных машин на Садовом кольце в Научно-исследовательском институте органических полупродуктов и красителей / НИОПиК /, имея в наличии, правда, лишь одну большую-пребольшую вычислительную машину третьего поколения, родную прабабушку нынешнего компактного компьютера, расфасованную по шкафам и занимавшую несколько нетесных залов. Но притягательное и властное искусство в лице ведущего солиста Музыкального академического театра имени К.С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко вкупе с моей деятельной и авантюрной натурой подвигли меня на неожиданный и решительный побег из размеренного и планового естественно-научного мира. Дa, я действительно убежал - безоглядно, не получив очередного оклада и даже не взяв из отдела кадров мою трудовую книжку!
	В 1976 году я, уже не инженер и не электрик, а заведующий художественно-постановочной частью только что созданной творческой группы "Росконцерта", начал разъезжать по стране. Гастроли, гастроли, гастроли... Мы работали увлеченно, с огоньком и не жалея себя, давали по два-три концерта ежедневно. Неординарного и обаятельного Николая Соловьева, лауреата международных конкурсов, восторженно принимала разборчивая публика Ростова, Саратова, Вильнюса, Волгограда, Пензы... К сожалению, сегодня я ничего не знаю о дальнейшей судьбе этого талантливого певца, пролетевшего в те годы по эстрадному небосклону, словно ослепительная комета. На память о нем у меня на стене висит его фотография, сделанная в 1970 году после песенного фестиваля в болгарском городе Сопоте.
	Мои песни исполняли Алла Пугачева, Вахтанг Кикабидзе, Иосиф Кобзон, Валентина Толкунова... Один из дисков вокально-инструментального ансамбля "Коробейники" полностью составлен из песен, написанных мной. Первая пластинка-гигант популярной "Синей птицы" названа строкой песни, которую мы написали с адыгейским поэтом Исхаком Машбашем: "От сердца к сердцу".
	А вот на пороге 21-го века нашим милым и сострадательным певицам особенно пришлась по душе трагическая песня, написанная мной на слова Александра Сергеевича Пушкина - о лежащем "под ракитой" убитом во время соколиной охоты русском богатыре и коварной "хозяйке молодой", знающей, кем он "убит и отчего", и ждущей с нетерпением "милого", то есть убийцу своего мужа. В 1999 году эту жестокую балладу включила в дебютный альбом "Ой, Купала" женская вокальная группа "Русский девичник", а в прошлом году Екатерина Шаврина и Вика Цыганова спели ее соответственно на российском телевизионном канале и на радио "Шансон".
	Но многие мои песни до сего дня ждут своих исполнителей -на стихотворения Гете, Беранже, Жуковского, Давыдова, Фета, Волошина, Есенина, Гумилева, Рубцова, Тряпкина...
	Я сотрудничаю и с моими земляками, долгопрудненскими авторами: написал несколько мелодий на слова своеобразного поэта Владимира Богатырева, Лидии Паламарчук, а также на тексты Али Егоровой и Нины Шевцовой.
	В 1998 году я зарегистрировал "Фонд В.И. Лозового", созданный для того, чтобы всесторонне содействовать творческому развитию молодых российских композиторов и поэтов-песенников. Не зря же не без юмора, с известной долей преувеличения, но все-таки психологически верно подмечено в алихановской повести: "Если далеко за полночь раздается телефонный звонок - это Клубника звонит. Что ему надо? А ничего. Просто обзванивает он партнеров своих, чтобы и перед сном им жизнь медом не казалась".
	Я и сам написал немало стихотворений, становившихся песнями, которые довольно часто привлекали эстрадных исполнителей в 70-е годы 20-го века. Эти песни входили в репертуар Николая Соловьева, звучали на пластинке-гиганте уже упоминавшейся "Синей птицы", а также со сцен концертных залов и домов культуры. Десять лет я являлся членом профессионального комитета литераторов Советского Союза при издательстве "Советский писатель". И вот весной, в начале 21-го столетия меня приняли в Союз писателей России и выдали мне писательское удостоверение, подписанное Сергеем Михалковым.
	Я думаю, что в человеке звучат разные голоса самых разных людей. Можно вспомнить высказывание Гайдна о Бетховене: "Вы производите на меня впечатление человека, у которого множество голов, множество сердец, множество душ". И все-таки я полагаю, что мое основное жизненное предназначение - находить и улавливать затаенные и скрытые повсюду звуковые волны и радовать ими окружающих.

	А знаменитые дачи "Литературной газеты"? Они построены в 1956 году и стали своеобразным шереметьевским Парнасом 20-го века. Под легкими оздоровительными соснами бывшего графского леса здесь отдыхали и работали видные поэты, прозаики и критики: Роман Белоусов, Евгений Винокуров, Владимир Войнович, Владимир Корнилов, Зоя Крахмальникова, Феликс Кузнецов, Алла Латынина, Булат Окуджава, Виктор Шкловский.

	Я храню единственное слово "пригласить", выведенное рукой Евгения Михайловича Винокурова /1925-1993/ на листе бумаги, на котором отпечатано мое давнее корявое стихотворение, не тянущее, пожалуй, и на "троечку с минусом", как выразился бы он одновременно лукаво и по-доброму.
	Приглашенный, я лишь однажды слушал известного мэтра и, по моему тогдашнему представлению, живого классика русской литературы в тесной новомирской комнатенке на занятии литературного кружка, организованного при редакции популярного журнала. И только по прошествии нескольких долгих, а, как теперь я вижу, кратких или даже мгновенных лет, я, будучи студентом Литературного института, в качестве молчаливого гостя побывал с осени 1984-го до весны 1986-го года более чем на тридцати винокуровских семинарах, которые традиционно проходили по вторникам на Тверском бульваре в доме 25. Сидя в вагоне пригородной электрички, я трепетно предвкушал новую встречу с авторитетным поэтом и признанным мастером художественного слова и старался записывать без изменений и как можно подробнее обстоятельные винокуровские высказывания и неожиданные краткие реплики. После ознакомления с апологетическими заказными рецензиями, которые предлагали читателям "Литературная газета", журнал "Литературное обозрение" и другие периодические издания, я слушал задорные, насмешливые и оригинальные суждения московского мэтра, радостно и свободно вдыхая возвышенный аналитический воздух, не отравленный ни льстивыми испарениями и ни лживыми ядами.
	На очередном занятии незабываемая спортсменка и комсомолка из кинокомедии Леонида Гайдая "Кавказская пленница" /1967/, знаменитая актриса Наталья Варлей, недавно принятая на заочное отделение, прочитала свои стихотворения. После живого и критического обсуждения стихотворной подборки Евгений Михайлович заметил, что интересно было бы узнать о повседневной жизни циркового училища, где некогда училась Наталья. Часто бывает, что жизненное богатство не умещается в поэтические ритмы и размеры. Например, Евгению Долматовскому пришлось рассказывать о войне прозой. Ну, а какая биография у Беллы Ахмадулиной? Несколько замужеств и больше ничего. Но как поэт она сложилась. Александр Межиров никогда не был циркачом, но вернулся с фронта и придумал себе необычную биографию. Он, наверно, сроду не садился на велосипед, а если доверять его рифмованным откровениям, лихо гоняет на мотоцикле по вертикальной стене! Липа, выдумка! Но - поэзия. Сергей Есенин же свои жизненные события перевел полностью в поэтические строки.
	Винокуров указал на некоторые технические недостатки в работе Варлей. "Любовь" - это коварное для поэта слово. Нужно избегать его. Никому неизвестно, что такое любовь. Читатели должны догадываться по тексту, что автор любит кого-то или что-то. Сколько ни повторяй "халва", во рту слаще не станет. "Крови" - "любви" - так уже нельзя рифмовать. Кажутся вроде бы красивыми слова "сердце", "душа", "луна", "золото", "серебро", но в поэтической практике они оказываются шаблонными, заштампованными, некрасивыми. Проще надо говорить.
	И Винокуров постучал по столу костяшками пальцев, когда мой сосед, молодой дворник, метущий кленовую листву по асфальту институтского двора, что-то мне прошептал и пододвинул листы со своими стихами.
	Евгений Михайлович подвел итог: первокурсница Наталья Варлей попала в изъезженную колею и взяла не тот велосипед. У нее не хватает литературного опыта, она не знает элементарных вещей. Создается впечатление, что она проигнорировала вершинные достижения поэзии 20-го века. Если бы она ходила на занятия какого-нибудь литобъединения, ей бы многое подсказали более искушенные авторы-сочинители.
	Из дюжины стихотворений, прочитанных Натальей, Евгений Винокуров обратил внимание на два "неплохих", лишенных беллетристического серпантина. И посоветовал заняться прозой: "Каждый день пишите по половине страницы, чтобы к окончанию института накопить и стихи, и рассказы".
	И заговорил о себе: "Мне и в голову не приходило, что я буду заниматься литературой. Дневника я не вел никогда. Но меня не тянуло и ни к технике, и ни к математике. Я хотел быть военным. И вот теперь я вспоминаю какой-то эпизод из пережитого и прожитого и - записываю, записываю".
	Евгений Михайлович неожиданно вспомнил о Евгении Евтушенко и оживился.
	"Много чего у него понаписано. Но скучно его читать -ремесленник. Он наловчился писать на любые темы. Потом уже вроде пробилась настоящая поэзия, а теперь, кажется, пошло снова сплошное ремесло. Много слов. А знаете его стихи о многословии?"
	Нетерпеливо выслушал нестройные ответы, лукаво посмотрел на студентов и прочитал евтушенковское стихотворение, в котором, видимо, его обрадовали или позабавили такие строки:

	"И Винокуров нам давно 
	сказал, что лишнее, оно 
	необходимо даже".

	"А роман Евтушенко "Ягодные места"? Там выведен некий руководитель литературного кружка, который страдает от избыточного веса, регулярно ложится в больницу, худеет, а месяца через два-три снова поправляется. Это - я. Я только эти главки и прочитал, - весело и простодушно объяснил Винокуров. - Весь роман не осилил".
	"А его кинофильм "Детский сад"? Название непонятное. Я искал, искал сюжет и не нашел. И какая-то голая женщина бегает..."
	И снова с озорной улыбкой Евгений Михайлович перевел разговор на себя: "Я вот написал однажды сценарий, по нему сделали фильм "По законам военного времени". Я его смотрел несколько раз. Интересный!"
	В конце семинарского занятия Винокуров ответил на вопросы о свободном стихе и восточной поэзии.
	"Верлибры должны быть совершенными. Слабые верлибры - уже не стихи. Я их немало перечитал и перевел: ничего не запоминается! На Западе с потерей рифмы потеряли читателя. Отсутствие рифмы и размера должна компенсировать некая парадоксальная мысль. Вот у одного польского поэта, возможно, шизофреника, я нашел оригинальную сюрреалистическую вещь, нечто вроде записанного видения, которое не придумаешь. Называется "Раздевание перед сном" - "Я вешаю на один гвоздь мое левое легкое, на другой - грудную клетку..."
	Многие восторгаются китайской и японской поэзией. Но мне запало в душу только одно японское стихотворение, танка. "Если тебя обидели, подойди к большой реке, сядь на берегу и жди. И трупы твоих недругов обязательно проплывут перед тобой". Остальное же не воспринимается. Мне объяснял мой знакомый, японист, какие ассоциации возникают у японца при чтении хокку и танка. Но у меня некоторые восточные миниатюры вызывают улыбку: поэзия ли это? У нас иная культурная традиция".
	Уезжая по радиальной линии метро от Пушкинской площади к Савеловскому вокзалу, я вспоминал и мысленно повторял выстраданное пожелание Евгения Винокурова: "Ищите и находите хорошее и в поэзии, и в жизни".

	Зимним вечером 1979-го года по отпечатанному на пишущей машинке приглашению-пропуску я впервые прошел на очередное заседание "Зеленой лампы" в редакцию журнала "Юность" не в неуютной роли настороженного гостя, а как удовлетворенный и полноправный член молодежного литературного кружка. Булат Шалвович Окуджава / 1924-1997 / говорил неторопливо, откровенно и просто. На некоторые вопросы отвечал "не знаю", что изумило и даже как бы оскорбило экзальтированного высоколобого юношу, который безапелляционно воскликнул: "Ну как же? Вы должны это знать!" И, судя по обескураженным возгласам, не одного меня удивило отсутствие в Булате Шалвовиче заинтересованного взгляда в будущее. Многие начинающие литераторы, диссидентствующие кто во что горазд, но с младых ногтей воспитываемые газетной коммунистической пропагандой, смотрели на жизнь довольно своеобразно и широко, как бы через головы сегодняшних недоразвитых индивидов, и спрашивали себя и других: а как это или то художественное произведение отразится на потомках? Окуджава же творил так, как ему нравилось, не думая ни о какой ответственности перед кем бы то ни было, тем более перед гипотетическими грядущими поколениями.
	"Я не дворянин, я - плебей, но уважаю потомственное дворянство за то, что оно создало русскую классическую литературу. В истории России меня больше привлекает первая половина 19-го века, в которой жили декабристы - непрофессиональные, добрые, бескорыстные революционеры - и в которой я нахожу немало материала для раздумий.
	Да, я - поэт лирический. Однажды написанное я никогда не изменяю и не анализирую. Мне говорили, что не надо исполнять балладу про Леньку Королева. Но я всегда делал и делаю то, что мне хочется. Это не всем на роду написано или удается. А я пою, когда возникло желание петь, и пишу повести и романы, если потянуло на прозу".
	В далеком шестьдесят каком-то году в ученической тетради, в которую записывались популярные подпольные песни, я увидел нелепую незнакомую фамилию и решил, что мой однокашник, не страдавший от изобилия пятерок по русскому языку, наверное, ошибся. Но мне нравилось, как Серега Рогатин, мечтавший о военной карьере и легко опережавший меня по скорости помывки в общественной бане, мысленно маршируя, браво и лихо запевал: "По улице грохочут сапоги! И птицы ошкалелые летят!" Я недоверчиво интересовался, снова имея в виду небрежную ошибку: "Что за "ошкалелые"? "Не знаю. Но так написал Окуджава", - весело объяснял Серега, примерный троечник, и продолжал басовито и убежденно: "И женщины глядят из-под ноги! В затылки наши бритые глядят!".
	"Владимир Высоцкий - это поэт, открывший свой остров. Но он, по-моему, чрезмерно хлопочет о себе. Подобная самолюбивая суетливость отвращает меня от людей. Я не согласился на запрограммированно громкую публикацию в альманахе "Метрополь", авторы которого задумали скандально оживить размеренное и регламентированное литературное развитие.
	Видимо, еще не родилось соответствующее определение для поэзии, которая поется. Я желал бы играть на гитаре лучше, чтобы профессиональные гитаристы, услышав меня, по крайней мере, не приходили в ужас. Но я не думаю о себе как о барде и менестреле, и за двадцать лет освоил только пять гитарных аккордов. Я сначала пишу стихотворение, а уже после, когда-то, появляются мелодические интонации. По мнению друзей и по реакции концертного зала сужу, удались ли мне новые вещи. Из молодых поющих поэтов на меня произвела хорошее впечатление Вероника Долина. Лишь она одна".
	И уже не помню когда, в невообразимые и блаженные времена, в моей маленькой комнате шереметьевского дома, пока за оконными стеклами по воле неудержимого осеннего ветра взлетали и опадали возбужденные и покорные яблоневые ветки, я затаенно гладил обнаженные плечи и медленно скользил -ниже и ниже - по выгнутой позвоночной ложбинке умиротворенной женщины под удивительный гипнотический голос Булата Окуджавы, который волшебно воспроизводила черная дефицитная пластинка славного апрелевского завода...
	"Из Калуги, где вышла моя первая книжка, я перебрался в Москву. На занятии литературного объединения "Магистраль" мои напечатанные шедевры, к моему великому удивлению, разнесли в пух и прах. После сей критической бури, разгневанный на критиков и на себя, я больше года не брался ни за перо, ни за карандаш. А когда меня обсуждали в суровом Союзе писателей, то пришли к интересному выводу: если говорить о поэтическом мастерстве, я - бедный Пушкин, а если говорить о голосовой одаренности, я - бедный Карузо".
	Шли годы. В оживленной Москве уже продавали "фанту", но верные любители спиртного выстаивали по два часа в очереди за портвейном. А до города Саратова, до родины старосты нашей семинарской группы, очарованного словами "пространство" и "пространственный", еще не добрались ни "фанта", ни "пепси-кола", зато саратовские мужики без особого труда приобретали дешевое крепленое вино. Рассказы Варлама Шаламова, передаваемые по Би-би-си, глушили и там, и здесь. И весенней порой, после экзамена по диалектическому материализму, на котором не без помощи обязательной шпаргалки была заработана твердая идейная четверка, я направился на встречу с Окуджавой. Пробрался ближе к эстраде через битком набитый конференц-зал Литературного института, но нас, неуёмную студенческую ораву, попросили перейти в большую аудиторию другого корпуса, и я по нерасторопности оказался на последнем ряду. Правда, в тот вечер Булат отказался от предложенной ему гитары, лишь отвечал на вопросы и прочитал новые стихотворения, в которых - на слух и без музыкального сопровождения - я не обнаружил явных примет или признаков высокого поэтического совершенства.
	"Я считаю преувеличенным расхожее мнение о моей неслыханной популярности. Скорее всего, дело во временной протяженности: я давно пою, с 1956-го года. Во многих письмах, которые я получаю, звучат нескрываемые упреки: мол, некогда Вы были таким-то, а нынче... Разочарованный немец на концерте в Мюнхене посетовал: "Я представлял вас оппозиционером, борцом, а вы поете о смерти".
Я переболел разными иллюзиями и теперь думаю, что доброта - главное и самое ценное свойство человека".

	На странице дневника другого поэта, жившего в нашем поселке, Давида Самойлова, в 1962 году, еще до открытия шумного международного аэровокзала "Шереметьево-2", появляется следующая запись: "В Шереметьеве. Просыпался ночью от счастья. Так тихо, блаженно и свободно".

	Ну, а упорные поклонники Бахуса, конечно, заметили, что в самом конце 20-го века на бутылочных этикетках недорогого портвейна долгопрудненского розлива появилось уточняющее патриотическое определение "Шереметьевский" и что на некоторых, зело соблазнительных водочных наклейках неизвестные художники вывели крупно, белым по красному и не менее патриотично: "Долгие пруды".
	И вот уже в начале 21-го столетия в России потребление алкоголя на душу населения в два раза превысило норму, установленную Всемирной организацией здравоохранения, а от некачественной и поддельной винно-водочной продукции ежегодно умирают около 40 тысяч человек. И это уже не шутка.