«У реки ли, у пруда»

	1993 год - год рождения долгопрудненского альманаха "Долгие пруды". Художественным редактором его первых четырех номеров был поэт Анатолии Орлин /1939-1998/, издавший две книги стихотворений "Долгопрудненский березняк" /1989/ и "Крылов в селе Виноградово" /1997/.
	Поэтические достижения и удачи Анатолия Орлина связаны не с антропоморфными выплесками политизированного мышления, когда "в разливе солнечного дня" у озерном воды "шумит березовый митинг" и "о весне восторженную лекцию мне читает воробей-пропагандист". Не с экстравагантными образными находками, которые все же утилитарно обедняют и неизбежно омертвляют окружающую нерукотворную природную среду, когда из-под вешнего снега выбирается быстрый ручей, "блестящий и ребристый, как стиральная доска". И не с броскими россыпями логических перевертышей, когда изощренному в диалектических упражнениях умелому наблюдателю обреченные тюльпаны и гвоздики городского базара, "цветы без земли", вдруг видятся, "как земля без цветов". А с непосредственными и достоверными повседневными переживаниями, которые порой зарождаются, казалось бы, по незначительному и случайному поводу. 

	"Мы встретились случайно в электричке. 
	Я - бывший муж, ты - бывшая жена... 
	Полез в карман, ища зачем-то спички, 
	а ты спокойна, ты не смущена.
	Глядишь в окно, почти не замечая...
	Взгляд холоден, как иней в борозде... 
	Пускай хоть так встречаемся случайно. 
	Когда помрем, не встретимся нигде."

	Конечно, истинная поэзия обретается не в разрозненных оригинальных картинах и незыблемых рифмованных афоризмах, но - в самобытном образе живого и подробного поэтического мира, который создает несуетный творец. И тогда угрюмый подвал печатного цеха неожиданно озаряется радостными всполохами незримого света потому, что три кота, "чернее типографской краски", дерзко сверкают из темного туннеля непокорными глазами.   

	"Не шли они и на тефтели, 
	Хотя хотелось есть и пить...
	Но приручаться не хотели, 
	Свободными хотели быть.

	И мясо на тарелках стыло,
	И громыхал вослед им мат.
	А на душе светлее было
	От этих диких чертенят!"

	Анатолии Орлин, наверно, догадывался, что люди ощущают себя вдохновенными созидателями и творческими личностями, если добровольно несут ответственность за каждую бессловесную и беззащитную Божию тварь.

	"Зачем продал я пса,
	Которого любил,
	Зачем продал я пса?
	Со мной он счастлив был. 

	Я на других собак 
	Бросаю грустный взгляд...
	Но скалятся они 
	И в сторону глядят".

	И что бы мы ни делали поодиночке, мы всегда убеждаемся в том, насколько не велики и недостаточны индивидуальные творческие усилия. Только в упорном и терпеливом единстве человеческих замыслов и действий надежно сберегается неизбывная и ранимая надежда на продление и совершенствование нашего личного и общественного бытия.

	"Мне говорил напарник горячо:
	- Вставляй болты в дырявые прокладки,
	затягивай их гаечным ключом...
	И в этой жизни будет все в порядке.

	Я слабым, робким подставлял плечо, 
	вставлял болты в дырявые прокладки, 
	ворочал гайки гаечным ключом... 
	Но разве в этой жизни все в порядке?"

	И поэтому я бережно храню когда-то давным-давно выведенные рукой Анатолия Орлина и подаренные мне при встрече непритязательные и душевные строки.

	"Шесть березок 
	И восемь вишен 
	В небогатом моем саду. 
	Шесть березок 
	И восемь вишен 
	Мне на радость и на беду.

	Шесть березок
	И восемь вишен
	Провожают в последний путь...
	Шесть березок
	И восемь вишен... 
	Не сегодня, когда-нибудь..."

	Весной 1982-го года я впервые встретился с Алей Егоровой /1947-1987/ поэтессой, которая после травмы позвоночника, с шестилетнего возраста была прикована к постели.
	Аля лежала, вернее, сидела на кровати. Перед ней помещался мини-столик, на котором можно было писать и рисовать. Алино бледное лицо, не старое и не молодое, пугало своей болезненной худобой и бескровием. Я когда-то раньше, когда услышал о ней, порывался навестить девушку, которая любит поэзию и, несмотря на трагическую судьбу, не пала духом и не озлобилась. Теперь же мне было неудобно смотреть на Алю, я как бы стыдился за свои здоровые ноги.
	Аля Егорова говорила со мной назидательно. Задавала мне упорные, бескомпромиссные вопросы, словно уже была в довольно преклонном возрасте. Просила почитать новые стихи, читала свои, написанные почему-то на конвертах. Я же смущенно отговаривался: не привык, мол, декламировать мои тексты.
	Аля жила одной поэзией. Она была заочным членом долгопрудненского литературного объединения. В первом номере альманаха "Долгие пруды" появилась большая подборка ее стихотворений.
	Стихи Али Егоровой скорбят о гибельной дороге, ведущей вдоль реки, которая задыхается "в мазутной вуали", о дороге, с которой покуда не в силах сойти завороженное ложной идеей прогресса забывчивое человечество; рассказывают о трудном и до конца не достижимом обретении собственного самобытного лица, когда приходится

	"Опять всю ночь с собою биться
	И горечь пить,
	А после - в ветках раствориться
	И все забыть"; 

напоминают о всечеловечности и всеотзывчивости русского человека:

	"И Апулей со мною балагурит
	О магии и разном волшебстве";

предупреждают о странной хрупкости первозданного бытия и непостижимой сложности видимого мира, в котором "тьма обнимается со светом"; возвещают о кровной и нерасторжимой связи краткой жизни и долгого искусства, без которой человек неизбежно вырождается в умного или глупого зверя:

	"Я из страны есенинских берез,
	Где синими цветами медуница
	В прозрачных каплях разноцветных рос
	В глаза людей, как в зеркало, глядится";

приглашают задуматься о месте молодой и древней Матушки-Земли в раздольном космическом пространстве: 

	"И я беседую впотьмах 
	С плененной дикою звездою"; 

говорят о неизбывной любовной жажде, возрождающей и возвышающей человека:

	"Я заклинаю все вокруг 
	Лишь именем твоим.
	Оно как солнца яркий круг,
	Как невесомый дым";

и оказываются щедрым и нетленным даром, подобно таинственной и благодатной розе, созданной бережными и уверенными мазками истинного художника:

	"А внутри, в сердцевине, как ночью, темно.
	Лепестки обнимают друг друга.
	Только шмель иль пчела и заглянут в окно,
	Не почувствовав даже испуга.
	В чем таинственность - в розовых нежных листах?
	Или в форме бегущей спирали?
	Или в сходстве, отлившемся в наших губах,
	Как застывшая радость в печали?
	На, возьми, рассмотри это чудо Земли!
	Аромат разве вылепить словом?
	Ни о чем, я прошу тебя, не говори.
	Тонет взгляд в этом вихре бордовом".

	Я всегда с интересом и удовольствием читаю и перечитываю письма Али Егоровой.
	"Твой конверт манит меня своей нетронутой белизной, так и хочется черкнуть какую-нибудь мимолетную строку. Но желание надо беречь, иначе стихотворение погибнет, не успев родиться. Но как что-нибудь появится определенное, обязательно испишу весь конверт.
	...Двигатель стихов, по-моему, чаще всего радость, восторг души, боль, но не зло.
	Ты знаешь, я недавно прочитала в девятом номере "Смены" за 1982 год очерк Галины Щербаковой "Этюд в светлых тонах". Художник рисует ногой картины, да как рисует, просто чудо! С рождения он нем, и парализованы руки. Прочитай, найди время. Вместе с соседями мы написали в "Смену" письмо и попросили помочь ему создать свой альбом или просто периодически печатать его репродукции. У него, в основном, пейзажи, пишет он акварелью. Вот было бы здорово, если бы и ты, прочитав этот очерк, написал в "Смену". Глядишь, и лед тронулся бы, как говорил Остап Бендер. Выпустят его прекрасные картины по просьбам читателей "Смены".
	27 июня в 12 часов у колеса обозрения в Долгопрудном праздник поэзии. Ты пойдешь? 
	...По твоему описанию я как будто побывала на празднике. Правда, приятные названия книг заставили меня только облизнуться. И больше всего жаль, что "Одиссея" Гомера проплыла мимо моих рук. В библиотеке я когда-то брала и запоем ее читала, но мне хотелось бы иметь эту книгу настольной. Также хотелось бы иметь "Мифы Древней Греции". Если у тебя будет возможность где-то ее достать, купи мне, пожалуйста.
	...Римма Казакова меня, как и тебя, мало интересует своими стихами. Сейчас читаю Афанасия Фета и восторгаюсь. До чего просто пишет, черт возьми, и слова почти одни и те же, а чувство каждый раз новое. Чувствуешь, что его ощущения сливаются с твоими, и это уже не Фет, а ты сама и обмираешь, и живешь, и небо ласточкою пьешь.
	А ты читал Владимира Соколова? Николая Рубцова? Новеллу Матвееву? Какое у тебя мнение об их стихах? 
	...Я, когда читаю стихи, то чаще всего могу сказать, что это стихотворение понравилось, а вот это нет; а вот чем, чаще всего не могу сказать, подсознательно чую, а высказать не умею. Вот так и с Новеллой Матвеевой. В целом, как поэт, она мне нравится, но что-то казалось надуманным, декоративным. А теперь, поговорив с тобой, я поняла, что делает ее стихи такими, - соединение нерукотворной природы со второй. Поняла и подумала: а ведь, наверно, в этом-то и вся ее прелесть. Ведь, действительно, если долго смотреть на шевелящийся муравейник, появится ассоциация с кипящей коричневой жидкостью. В данный момент, почему бы не с кофе? Не каждый городской житель может подолгу стоять у шевелящегося муравейника, а кофе почти каждый второй употребляет. Поэтому невольно ее строки уведут этого горожанина от каждодневного быта и, заглянув в кофейник, он увидит крохотный кусочек леса. Лишь бы он знал эти строки, которые она написала. По-моему, поэтесса учит видеть необычное в обычном. 
	Николая Рубцова я тоже, как и ты, в первый момент не разглядела. Потому что столько было о нем разговоров, что, когда мне подарили его книгу "Подорожники", я прочитала и с холодком отложила ее. И только спустя год, взяв ее снова в руки, я поняла, какую красоту мне подарили. Очень мне нравятся его стихи, особенно "Зеленые цветы", стихотворение небольшое, но милое. Я даже взяла его в свой маленький фантастический рассказ "Серебряная веточка".
	...Я сейчас разучиваю полонез Огинского "ля минор", и хотя ноты мне написали, что-то медленно и плохо идет.
	Читаю прекрасную книгу / подружка дала на время / "Московская школа иконописи", автор В. И. Лазарев. Здесь и рублевская школа, и Дионисия, и упоминание Прохора с Городца, Феофана Грека и многих других. Много икон, но плохо одно - очень сжато и суховато написано о таких гигантах. Очень хорошо выглядит оформление книги, в суперобложке с цветными иллюстрациями. 88 репродукций, и стоит по нашим временам не дорого - 12 рублей 20 копеек.
	До чего же много всего интересного, подчас просто не хватает физических сил.
	...Кончила читать Афанасия Фета. Так что можешь, не стесняясь, говорить, чем он тебе не по вкусу или не по нраву. Взяла В. А. Жуковского. Жаль, "Ундину" его не нашла, придется из библиотеки взять.
	...1-го августа в 10-35 на волне 350 метров обещали поставить мои стихи. Будет охота, послушай.
	...Мужских стихотворений-предупреждений для женщин очень много, но женщины так привыкли о ком-нибудь заботиться, что подчас остаются слепы и глухи к разным предостережениям. И еще многие из них боятся одиночества. У Ильи Сельвинского есть одно прекрасное стихотворение. Целиком не помню его, но примерно строки такие: "Не ходи ко мне, дорогая моя, сохрани себя, сбереги. Для тебя я бог Микельанджело, но во мне сатаны стрела. Когда Демон целует ангела, он сжигает его дотла".
Строки-предупреждения также звучат в стихотворениях Н. Некрасова "Не смотри же с тоской на дорогу", А. Пушкина "Когда красавица твоя..." И таких примеров можно привести сотни. 
	...Стихотворение Иноземцевой, как женщина, я очень хорошо понимаю, но как человек пишущий - не принимаю. Одно дело - жизнь, другое - поэзия. Поэзия всегда должна быть чуть-чуть выше жизни, хотя я жизнь ставлю выше поэзии, поэтому и стихи у меня хромают. Но если весь жизненный хлам тащить в поэзию, то - бр-р-р! - умрет поэзия.
	Ну, оставим Музу в покое и перейдем к обычному разговору. Ты спрашиваешь, передавали ли мои стихи по радио. Да, передавали 1-го августа / 1982 /. Монтаж был построен очень здорово, на фоне музыки звучали стихи. Читал артист театра Ленинского комсомола Борис Николаевич Никифоров, и как читал - просто чудо! Я не узнавала своих стихов: интонация его голоса свободно варьировала по строчкам, голос то шелестел, готовый перейти на шепот, то взлетал вверх и кружил, кружил. Здорово! Я позвонила на радио и узнала, кто читал. Жаль, что ты не слышал! Но, может, будут передавать на этой неделе, в воскресенье. Точно я не всегда знаю, да если и узнаю, сразу сообщить тебе не смогу. Поэтому, если будет желание, старайся просто слушать эту передачу.
	Читаю сейчас 3. Косидовского и журналы просматриваю. 
	Что-то погода меняется и самочувствие тоже.
	Уже зацвели золотые шары! Осень скоро! 
	...С большим удовольствием читаю "свою" "Золотую ветвь" Фрэзера. Обычаи разных народов, вероисповеданий обступили меня со всех сторон. Века шелестят в каждой строчке, дышат в каждой букве таинствами прошедшего, но, в то же время, удобно уживающимися в 20 веке. Ведь сейчас многих волнуют мистические рассказы. Совсем недавно я натолкнулась на такие рассказы у Тургенева. Вот бы никогда не подумала!
	Очень рада, что ты зарядил приемник и теперь, может быть, послушаешь мои вирши. Говорят, не точно, но вроде на будущей неделе, опять в воскресенье.
	...Насчет моей книги так ничего и не известно. 
	...Я дарю тебе газетку с теплым душистым "Августом", с виноградной кистью и с сочным хрустящим яблоком. После которого, как говорится, нас изгнали из Рая. Тоже мне Ева, не могла сразу два яблока сорвать, с дерева познания и потом уже с дерева жизни. Ты можешь радостно улыбнуться. Ты прав, нельзя столь большое дело доверять женщине. Но, с другой стороны, разве мы с тобой писали бы стихи, а?
	...Мы давно с мамой спим под музыку и пока, как сам видишь и знаешь, не подросли, не похудели и, по-моему, я даже не поумнела. Может, все происходит потому, что я не растение? Хотя я не отрекаюсь от него как от родственника, но мне больше нравится другая теория: мы прилетели со звезд, у каждого человека -своя звезда. Маленький Принц тоже прилетел с маленькой звездной планеты. И, по-моему, каждый человек - это Маленький Принц, только он забыл, откуда прилетел.
	Праздник Долгопрудного будет 9-го октября. Будет большой книжный базар, и будут читать стихи, желательно о Долгопрудном. 
	...Меня почему-то больше интересуют люди, их внутренний мир. Недавно дочитала Юрия Нагибина - "Царскосельское утро". Замечательно пишет. Сейчас читаю Александра Чижевского - "Вся жизнь". Из стихов недавно перечитывала Тютчева, Бернса. Мечтала достать Олега Чухонцева.
	...Я люблю письма, в которых отражается душа, так же, как и стихи. Можно соглашаться, можно не соглашаться с человеческой душой, но самое главное, чтобы она была.
	...Я давно люблю звонкое живое слово. Оно сильнее прочитанного, но не вложенное в уста людей оно бесполезно, как солнце над бескровной пустыней. Поэтому не стоит расстраиваться, когда рядом говорят, шуршат и не дают сосредоточиться - это отголоски слова, того самого, без которого нет целого.
	...Гумилева я читала в "Литературной России". "Огонек" обещали прислать. Но в газете стихи его мне не очень понравились. Мне говорят: "Посмотри, какая кладка стиха!" Ну и что кладка стиха, кладка стиха! Дом бывает построен крепко и прочно, но в нем никто не живет. Так и здесь. Другое дело Мандельштам. Он меня угнетает, и не люблю его читать, но талантище огромный. Ближе всех мне из прошлого Игорь Северянин. С ним я отдыхаю, в нем есть что-то от врубелевского Демона. Обожаю Тютчева. По-моему, он очень современен. Вот его четверостишие, написанное в 1829 году:

	"Когда пробьет последний час природы, 
	Состав частей разрушится земных: 
	Все зримое опять покроют воды, 
	И Божий лик изобразится в них!"

	Лично я, чем больше вникаю, тем меньше понимаю. И для меня по-прежнему не устарели слова Гете: "Человек - это Вселенная". А наш прозаик Айтматов подчеркнул, что "человек бесконечен, как Вселенная". Макро- и микрокосмос взаимно связаны настолько, что отвергая одно, невольно перечеркиваешь и другое.
	Я люблю картины Врубеля, но чаще всего в доме почему-то висят картины Шишкина и Васнецова. И кто из них лучше, трудно судить.
	Прочитала статью Евтушенко о Гумилеве, статья понравилась. Правда, я еще не умею отличить, какие стихи достойны поэта, а какие нет. Могу только сказать, чувствую или нет. И Бог даст, ощущения тепла или холода чужого стиха будут для меня барометром души поэзии. А все остальные рассуждения пусть берет на себя критик, которому, увы, трудно стать поэтом. 
	...Анатоль Франс писал примерно так: "Творить для потомков -глупость и тщеславие". И он прав. Но права также и Мариэтта Шагинян, когда в одном из выступлений она сказала, что хочет оставить потомкам дух того времени, показать тех людей, которых она знала, и оставить благородную память о них. 
	...Жуковского я люблю как человека, но голосом Пушкин медовей. 
	...Хорошо это или плохо, не знаю, но я иду тропой ребенка. Образно это будет выглядеть так: ребенок видит всю нарисованную картину, не придавая значения деталям, а взрослый - наоборот, видит то, что хочет видеть, рассматривая чаще всего детали нарисованной картины, забывая о целом. 
	Когда я пишу, я не могу думать. Для меня это равносильно - одной рукой гладить по голове, а другой бить по животу. Это получается само собой, как выдох и вдох; попробуй подумать, как дышать, и сразу станет тяжело. А творчество должно быть естественно".
	Стихотворения Али Егоровой передавали по радио, их публиковала районная газета и московские коллективные сборники "Молодая гвардия" и "Утро". Но ее книга, на которую она так надеялась и которую ждала, вышла только через десять лет после смерти поэтессы, в 1997 году.

	Другой долгопрудненский поэт Виктор Свистунов, окончивший Шереметьевскую среднюю школу, Лобненский индустриальный техникум и Московский авиационный институт, вернулся из Болгарии и привез оттуда объемную книгу стихотворений "Вопреки всему" /София, 2000/.

	"Какая чудная погода
	Стоит у моего двора!
	И льется солнце с небосвода,
	Как с крыши талая вода". 

	Предисловие к этой книге написал известный болгарский поэт Лучезар Еленков, член Союза болгарских писателей и директор газеты "Болгарский писатель".
	"Я с интересом прочитал сборник стихов Виктора Свистунова. Вернее, не читал, а сопереживал. И когда начал писать эти строки о поэте, моем сверстнике, стремился, насколько это возможно, взглянуть на мир глазами автора - через призму его наблюдений, чувств, поэтических обобщений, видений, страсти, любви и боли. Места, города, районы, где жил, работал и творил Виктор, мне знакомы. Я там бывал, и все еще порой вижу их в пестром калейдоскопе воспоминаний, как серию картин - мгновений любой долгой или краткой, бурной или спокойной жизни.
	Сколько опорных точек крепят стихотворения в этой книге! А какие расстояния! Физические. Духовные. От Камчатки в России до Долины роз в Болгарии, от Киева до Софии, от Москвы до Варны, от Шереметьева до Шипки...
	Родина - главная тема для Свистунова. Она - лейтмотив всего сборника. Родина - основное чувство, которым проникнута вся философия человеческой жизни, особенно когда она в беде:

	"Возродится Россия, я верю, 
	Ведь не раз поднималась она. 
	И залечит любые потери, 
	И счастливою будет сполна".

	В этом мире сведения мелочных счетов и жалкого дрожания за собственную судьбу подлинные стихотворцы, признанные и неизвестные, удивляют своим бескорыстием и неучастием в общей суете. Они - часть Родины. И так будет всегда. И никогда они не упрекнут Родину, не рассердятся за непонимание, за суровое к ним порой отношение.
	Проблема смерти и непреходящей ценности человеческих дел - также постоянные темы стихов Виктора Свистунова. Ваганьковское кладбище в Москве, где, как маленькие островки страдания и любви, могилы матери поэта и его незабываемых поэтов - Есенина, Высоцкого, Окуджавы, - не только место вечного покоя, но, прежде всего, оазис для очищения души, веры в то, что в нас и вне нас - небытие. Ваганьковское кладбище - альтернатива могил у Кремлевской стены. А, может быть, они взаимно дополняют друг друга? Так ли это - только время покажет! Все мы грешны, но и праведны! Там, где второе важнее первого, человек остается в иконостасе своего Отечества. Ваганьково всегда будет преобладать над Кремлем. Не только благодаря своей скромности, отсутствию пышности и преукрашенности - ведь перед смертью все равны, а, прежде всего, благодаря волшебству, магии, присущей не вождям, а поэтам, бессмертию и искренности слова. И об этом уже давно сказано: "В начале было слово..."
	Особые чувства и преклонение Виктор испытывает к природе родной земли. Она лечит и спасает от одиночества и отчужденности человека, заключенного в бетонные клетки города. Одинокий одуванчик словно оживает и ведет молчаливый диалог с мыслящим созданием природы - человеком. Ведь мы сами, люди, так часто остаемся наедине со своими бедами и несчастьями, обрушивающимися на нас на каждом шагу в этой проклятой и прекрасной жизни:

	"И гордо голову вздымая,
	Он смотрит грустно на меня,
	Как будто силы собирая,
	Чтоб от беды спасти себя".

	В этих строках заложен глубокий смысл. И каждый толкует его по-своему, связывая со своей судьбой, осознанной и неосознанной бедой.
	Виктор свистунов - поэт веры и страдания. Но вера для него превыше всего! Ею проникнуты и одухотворены все его стихи, потому что она стала сутью поэта - до последней фибры его души. Без веры нет любви! Любить - значит верить! Верить супруге, которая рядом с тобой, и не отчаиваться из-за рано прерванной жизни любимой дочери. Верить и в великую миссию, предопределенную в судьбе Родины, и в непреходящую и вечную миссию славянства, в его божественное предназначение - создавать духовность человечества!
	Притягательна магнетическая сила славянской речи, постоянно сопутствующей поэту в его жизни, - от Шереметьева до болгарского городка Гоце Делчев, от Дальнего востока до Скопье в Македонии. В этой проникнутой чувствами и исповедями книге Болгария занимает особое место. Она воспета в ней искренне, с любовью. Виктор Свистунов посвятил ей десятки стихотворений. Они не туристические. Не написаны мимоходом. Они порождены чувствами, переживаемыми днями, годами. Я благодарен Виктору за его любовь к Болгарии, наши отечества - Россия и Болгария - были нераздельны и навсегда останутся символом самой искренней любви между двумя народами.
	С гордостью и славянской теплотой пишет поэт о национальных болгарских героях - Василе Левском, Христо Ботеве; о каменном Алеше близ Пловдива, о Шипке и Витоше, о Балканах и о Пирине. 

	"Скоро солнце вверх поднимется
	И растопит облака, 
	И над Витошью расширится
	Голубая синева",

	Невозможно сказать все в кратком предисловии к стихам Виктора Свистунова. Но я их прочувствовал. Попытался, насколько это возможно, увидеть мир его глазами. Поэт смотрит на жизнь изнутри наружу, мир же проникает в него извне внутрь. Поэт полон радости, муки, страданий и веры. Последнее - самое важное и ценное в его жизни." 

	В 1998 году долгопрудненский автор Александр Дудников выпустил первую книгу стихотворений "Гармония созвучий". Мы сидели на лавочке возле дома Александра в деревне Щапово, и я спросил его: "Когда Вы написали первое стихотворение?" 
	- Первой книгой, которую я прочитал и полюбил, был роман Джека Лондона "Мартин Иден". Его главный герой, "теоретический ницшеанец", стремится стать писателем. А первое стихотворение написал я в 1961 году перед полетом Юрия Гагарина, когда мне исполнилось шестнадцать лет. Космонавты рвались тогда в неизведанное небо, а я тянулся к не менее притягательной и таинственной литературе. Моя мама, заслуженный учитель Российской Федерации, более сорока лет неизменно преподавала литературу в нашей шереметьевской средней школе, а начинала свою преподавательскую деятельность на Кавказе. И любовь к русской словесности, видимо, вошла в меня с молоком матери.
	- Нужно ли поэту скрывать некоторые негативные чувства и странные абсурдные мысли?
	- Некоторые интимные нюансы человеческих мыслей и переживаний хранятся не для светской литературы, а для церковной исповеди. Но когда я пережил нежданное предательство любимой женщины, я написал откровенные стихи о любви огня и воды. Эпиграфом к этому "самовыразительному пассажу" я выбрал таинственные слова неизвестного восточного мудреца, утверждавшего, что Вселенная объединяет Ничто и Все.
	- А. С. Пушкин не подавлял ни чувство зависти, ни мстительные мечты.  "Зависть - сестра соревнования, следственно из хорошего роду", - писал он. Александр Сергеевич мечтал издать язвительную книгу карикатур и эпиграмм. Каково Ваше отношение к сатирическому жанру, который нарушает библейскую заповедь "не судите"?
	- Я люблю юмор и сатиру. Спустя двадцать лет после полета Гагарина в Московском клубе афористики я прочитал такую шутливую фразу: "Он сказал: "Поехали!" и спустил курок". А зависть я перевожу в радость, радуясь тому, что не я, а кто-то другой нашел удачное слово или выражение. Сатира - не прямое осуждение. Ирония - не суд, а некое меланхолическое состояние, из которого есть выход и которое освобождает человека от жестокой детерминированности жизненных обстоятельств. Анекдот - малая форма поэзии. Нам клоун строить и жить помогает! 
	"Каждого человека искушают его же собственные желания", говорит апостол Иаков. Но можно отмежеваться от тех акустических и зрительных образов, которые соблазняют людей по лукавой воле режиссера, возжаждавшего дешевой популярности.
	- По мнению Александра Блока, труд художника состоит из одного процента вдохновения и девяноста девяти процентов упорной черновой работы. А вот Анна Ахматова писала: "И просто продиктованные строчки ложатся в белоснежную тетрадь". Какие отношения с Музой у Вас?
	- В молодости я писал довольно много стихотворений. Но и многие ранние экстравагантные тексты сжигал по настоянию более зрелых, или более зрячих, друзей и писателей, которые предупреждали меня, что за такие-то строки меня могут и посадить. Пепел удобряет поэтическую землю. Но уничтожать написанное тяжело потому, что стихи, даже несовершенные и ненапечатанные,  согревают душу. И вскоре я перестал предавать огню свои произведения. Я стал дарить их людям, которым они нравились. И мои строки пропадали, но - в среде любителей поэзии. 
	Нередко в автобусе или в электричке приходится браться за карандаш и записывать нежданно блеснувшие вдохновенные мысли и образы. И все же вдохновение - это работа сердца, ума и души, даже если его терпеливо ждешь месяцами. И вдохновение зрелого возраста напоминает выдержанное вино, в отличие от юношеского вдохновения, которое подобно еще не перебродившему соку.
	- Может ли нравственно неполноценный человек, мошенник или лжец, написать полноценное стихотворение?
	- По отцовской линии я - земляк Порфирия Иванова, народного философа и целителя из Ростовской области. Однажды при встрече он рассказал мне притчу о цыгане. Цыган со своей матерью пришел к Иванову и спросил: "Можно ли цыгану украсть корову, а не лошадь?" "Можно", - ответил Иванов. Через некоторое время приходит мать без сына-цыгана и жалуется: "Сын украл корову, а его посадили". "Так он же хотел этого", - заметил Учитель. 
	А лжец, по апостолу Иоанну, это тот, кто отвергает Иисуса как Мессию, Сына Божьего. Такой человек - антихрист. А поэзия - божественна и светла, она ниспосылается Богом.
	- Многие романсовые тексты заполнены поэтическими штампами и общими местами. Неужели романсы держатся только на музыке, власть которой безраздельна и неизбывна?
	- Романс неизвестного автора 19-го века "Когда б я знал напрасно жизни силу..." созвучен 20 веку и содержит эмоциональную и смысловую энергетику 21-го века. Я пою, например, романс "Улица, улица,  ты, брат, пьяна..." так, чтобы он звучал современно и как бы обретал новую жизнь. Романс - это маленький спектакль. И в нем музыка и текст должны гармонично дополнять и поддерживать друг друга.
	- Не опасно ли для поэзии   "царство матерьялизма, т. е. женщин и врачей", как однажды выразился Лев Толстой?
	- Поэзия сама - царство. Но - свободное царство человеческого духа. И она не боится никаких деспотических поползновений.
	- Что бы Вы ответили Николаю Некрасову, который советовал: "Теперь такое время.  Злобы побольше!"?
	- Я пишу и на злобу дня, и на вечные темы - в зависимости от состояния души. Отвечаю эпиграммами на зло, не сердясь на него, но иронически обличая. Но говоря о низменном, поэт неизбежно тоскует о высоком и постоянно стремится к нему.
	- Ваш девиз? 
	- Бороться, искать, найти и не сдаваться! 
	Напевная традиционная Муза-отроковица Александра Дудникова не торопится обрести необходимые в полнокровной поэтической жизни творческое самостоянье и необщее выражение уверенного художественного лица. Но внимательная читательская душа все-таки, если не влюбленно и восторженно, то благосклонно и доброжелательно, отзывается на чужие смутные душевные порывы.

	"Дорогие пруды, 
	Золотые сады, 
	Сон березки
	У самой воды".

	А при вдумчивом рассматривании дудниковских авангардных и квазифилософских речевых конструкций возникает не чувство легкого духовного родства, которое обычно объединяет улыбающихся людей, услышавших веселый рассказ, но чувство настороженного удивления и даже недоверчивого изумления, словно при взгляде на таинственный равнинный дуб или на нежданного лесного лося, чьи медленные думы и неудержимые страсти странно ощутимы и в то же время никогда в полной мере непереводимы на привычные слова скудного человеческого языка.

	"Аннигиляция плоти и чувств!"

	Но "что было, то и будет", - напоминает каждому мыслящему человеку пророческий голос печального Екклесиаста. И никому не ведомо, какие чудесно сохраненные культурные знаки останутся на обновленной земной равнине после очередной глобальной катастрофы, когда наша изможденная цивилизация погрузится, подобно безнадежной Атлантиде, в мутные воды безмолвного времени: блистательные метафорические тузы из игровой колоды знаменитого на весь мир А. Вознесенского или скромные червонные и пиковые шестерки и семерки Александра Дудникова, поэта, широко известного в тесной родственной и дружеской среде.

	"Бог-огонь, поедающий знанья, 
	Подающий знаменья и знамена".

	Ирина Дудникова, жена Александра, тоже пишет оригинальные тексты. Свет, который "от себя летит - к себе стремится", и "солнца зерна золотые". Молитва, которая омывает "как чистая вода", и звезды, наши "родственники во Вселенной", ибо "мы - их отраженье на Земле". Наша речь, "Космоса живого порожденье", • и человек, который научился сгущать материю и, "как сок из плода, выдавливать энергию". Наука, которая "лазерным лучом, как топором, крушит Живое", и вдохновение, "дитя Гармонии всеобщей". Эти беспредельные сферы вселенского бытия и человеческого духа свободно вмещаются в двадцативосьмистраничную книгу Ирины Дудниковой "Благодаренье Свету" /Москва, 1998 /.
	Триединый онтологический ствол ее поэзии поднимается, как дерево из земли, из народной философии Порфирия Иванова, христианской символики и научных теорий или прозрений.
	Дудникова добивается особого стилевого своеобразия, смело сопрягая инверсированные синтаксические звенья, характерные для высокой архаической поэтики, и слова и выражения, рожденные в новейшие времена: "все силы напрягая души своей" - "на тонкой пленке биосферы", "нас волны мощные несут событий" - "моделируя процессы в микромире", "аромата свежесть и красок торжество" -"плоды цивилизации", "животворящее разлито начало в Природе" -"второй закон термодинамики".
	Душа автора пропитывается тайнами философской поэзии, проходя, словно сквозь незримые облака, сквозь нетленные энергетические поля Михаила Ломоносова, Федора Тютчева, Александра Чижевского и Николая Заболоцкого.
	Но стихотворения Ирины Дудниковой оригинальны не только по содержанию, но и по форме. Поэтесса, словно древние певцы, торжественно и плавно распевает авторские космические былины, не прибегая к лукавой помощи традиционной рифмы, которая нередко уводит доверчивого стихотворца на облегченную колею избитой мысли.

	"Открыта для людей Природы книга.
	Чиста Она и замыслы Ее чисты.
	Но только тот в ней прочитать сумеет,
	кто сердцем так же открыт,
	и чистоту сберег,
	и выстрадал познанье".

	Книга Ирины Дудниковой "Благодаренье Свету" уже стала библиографической редкостью потому, что выпущена для немногих и избранных, а именно, для поэтов и друзей, в пятидесяти экземплярах.
	Когда российским литераторам дали желанную свободу, они, естественно, возликовали несказанно. Красота! Пиши, что в голову взбредет, и издавай книги за свои кровные хоть каждую неделю! Но больно уж дорогой оказалась выстраданная писательская свобода. Нужно вкалывать, по крайней мере, год, не тратя из зарабатываемой суммы ни рубля ни на хлеб, ни на колбасу, ни на ботинки, ни на пальто, ни на метро, ни на электрички. И, коли не загнешься от подобного невозможного неоспартанского образа жизни, тогда, светлая творческая голова, может быть, и накопишь на тоненькую, худенькую и бледненькую книжицу. Ну, а поэты, следуя пушкинским заветам, остаются неисправимыми бродягами и бессребрениками, беседуют о "Шиллере, о славе, о любви" и мечтают по-блоковски напропалую о какой-то "тучке жемчужной" и некоем "веке золотом", а не о презренном металле.
	Вот и приходится бардам и творцам возвращаться к испытанному и покуда не забытому полуподпольному "самиздату" - не из-за цензурной тирании, как раньше, но по причине хронического безденежья.
	А меценаты и спонсоры? - скажете вы. Да, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Ищи-свищи этого мецената или спонсора как ветра в поле! Им не до родных ямбов и анапестов. Их заворожили Канарские острова и атлантические круизы.
	И решили долгопрудненские поэты сами позаботиться о себе. Благо, в роли компетентного издателя выступил деятельный и неутомимый Михаил Ластовцев, писатель и кандидат технических наук из поселка Шереметьевского. Он дал название домашнему издательству, он отыскивал бумагу, он набирал на персональном компьютере художественные тексты. То есть сам себя издавал. И не только себя.
	Итак, дорогие любители наисовременнейшей русской поэзии, налетайте, покупайте,  читайте новые поэтические книги, которые в 1999 году вышли в новорожденном издательстве "Лама"! "Свет в окне" Александра Дудникова,  "Радость" Василия Комарова,  "Ушедшее" Михаила Ластовцева,  "Летописец января" Ильи Макарова.
	И вы, уважаемые музейные работники, не медлите, пожалуйста, и приобретайте уникальные малотиражные издания, которых вы днем с огнем не найдете ни в одном российском книжном магазине и ни в одной библиотеке! Иначе в ныне творящейся трудной и скрытной истории литературного творчества родного края останутся досадные и невосполнимые пробелы.

	Что же все-таки остается? Одно-единственное стихотворение или только имя? Нам не дано предугадать неисповедимые пути. Я слушал его и видел неугомонного воробья на весенней шереметьевской платформе, веселую русскую девушку в красном сарафане и сурового солдата, который обезвреживал найденную мину. Куда после преждевременной смерти Владимира Климова запропали эти разные, задумчивые и бесшабашные строки, несовершенные, но несомненно отмеченные благодатными знаками Божьего дара?

	"От нетерпения сгорая,
	В кустах посуды наберем.
	Так принимай хрусталь наш, Рая,
	А то с похмелья мы помрем!"

	К великому сожалению, беззащитные рукописи и в огне горят и в воде тонут. А Володя, сколько я ни напоминал ему, никогда не посылал написанного ни в московские альманахи, ни в районную газету. Может быть, он попросту радовался чудесному появлению из ничего протяжной песни в народном духе или непритязательной поселковой зарисовки и больше ни о чем не заботился? "Ибо мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынести из него" / Послание к Тимофею, глава 6:7 /.
	Он переписал и подарил товарищу одно-единственное стихотворение, которое неизменно вызывало задорные улыбки и одобрительные возгласы друзей и земляков.

	"Сообразим бутылку водки,
	Дерябнем, прячась от ментов.
	И вот веселою походкой
	Выходим снова из кустов".

	А читал Володя часто и по первой просьбе, и даже без особого приглашения, по собственному желанию. Так однажды, выйдя из больницы, из легендарной "двадцатки", он нежданно встретил на платформе меня, трезвого и безденежного стихотворца, и Валентина Голубенко, терпеливого киноактера, давно ждущего желанной звездной роли, и раскрыл недавно исписанную тетрадь - до прихода очередной электрички. Так и в другой раз он, беззубый, гибнущий и неунывающий, долго и самозабвенно знакомил меня с новыми стихами после второй рюмки вожделенного и доступного в то время и для грузчика и для сторожа молдавского коньяка, который мы закусывали жареным луком, потому что никакой другой закуски или еды в его доме не было. Что остается?

	"Как хорошо в поселке нашем.
	Всегда достанешь здесь вина.
	Возможно, есть поселки краше,
	Но Шереметьевка - одна!"

	В 2000 году у Ильи Макарова к его двадцативосьмилетию вышла книга стихотворений "Оберег". Лирический герой долгопрудненского поэта, наделенный необычной возвышенной зоркостью, у себя дома в неширокой стандартной комнате провидит неожиданные, вольные, романтические Алые Паруса:

	"Быть может, все это усталость, 
	Иль просит простора душа. 
	Мне в зеркале днем показалось, 
	Что парус проплыл не спеша".

	А также свободно преображается в различные природные объекты, словно по мановению волшебной палочки неистребимого символизма: 

	"Я был лучом, пронзающим пространство, 
	Я был волной, идущей из глубин".

	Беззащитной непосредственностью и наивной доверчивостью веет от макаровских воспоминаний, когда "окно в старый сад не закрыто" и "сны приходят из раннего детства". Это уже намного позже появляются напряженные раздумья и неизбежные волевые установки :

	"Надо жить без страха умереть...
	И за грань последнюю смотреть
	Надо с упованьем и надеждой".

	В наиболее художественно полноценном разделе "Оберега", названном "Магический круг", особенно выделяются стихотворения "Пробуждение", "Летняя гроза", "Небо темно-голубое..." В этом же разделе разъясняется название книги, говорится, что и почему поддерживает и бережет ранимого поэта, а, может быть, и не только поэта, в неласковом и трагическом мире:

	"Оберега в мире лучше нет,
	Талисмана нет тебе вернее,
	Чем стихи, в которых только свет.
	Пусть судьба не легче, но светлее".

	Ну, а главное, конечно, в особом и постоянном любовном отношении к окружающим людям и первозданной природе, о чем и спрашивает автор созданную из мужского ребра райскую женщину Еву:

	"О чем тебе голубка ворковала?
	О том, что быть могло и не сбылось?
	О том ли, что любви земной начало
	Способно повернуть земную ось?"

	Наверное, нелегкие и даже мучительные поиски своего неповторимого поэтического стиля продолжатся и продлятся. Но несомненно одно: как воплощенная в опубликованные строки просветленная надежда на будущее художественное развитие молодого таланта стихотворная книга Ильи Макарова вполне удалась.

	Первая книга Елены Панкратовой "Белая голубка" вышла в 1995 году. Ее рассказы появлялись на страницах долгопрудненской газеты, в районной газете "Родники", в альманахе "Долгие пруды", в ежегоднике "Сельский календарь" и в журнале "Муравейник". Она была награждена дипломом Управления культуры Долгопрудного за произведения, присланные в 1996 году на городской литературный конкурс "Край родной". В 1998 году была издана ее вторая книга "В душе моей".
	В отзывчивой и сострадательной душе главной героини панкратовских воспоминаний живут, надеются, размышляют, радуются и тревожатся ее родители, бабушки, дедушки, родственники, подруги, друзья, овчарка Боцман, лесной еж и дикая голубка. Непосредственные повествования Панкратовой сами собой складываются в густонаселенную, подробную, задорную, временами печальную семейную хронику: "Я помню бабушку, Анастасию Алексеевну, директора Лихачевской средней школы и преподавательницу литературы и истории. Она рассказывала мне, как повстречала своего будущего мужа в педагогическом институте, а в 30-е годы его, арестованного ни за что, потеряла. Она учила меня любоваться зелеными летними лесами, желтыми осенними полями и вечно синим небом, а перед сном читала мне "Князя Серебряного" и отрывки из Библии."
	Совестливому писателю суждено, подобно многомудрому Одиссею, постоянно испытывая свою волю и свое умение, двигаться вперед по узкому и зыбкому руслу между роковой Сциллой жизненной правды и гибельной Харибдой художественной лжи, а после горькой удачи, сопряженной со скорбными потерями, с головой погружаться в мертвую воду своевольного вымысла и в живую влагу непреложной действительности. И, несмотря на то, что никакая вдохновенная сивилла не поделится последней тайной, которая сберегает былые переживания и думы в первозданной цельности, непосредственности и чистоте, Елена Панкратова своими правдивыми повествованиями возвращает утерянному миру трепетное дыхание прожитой, незабвенной и неизбывной, неуничтожимой жизни, чтобы, как дождевые капли, давно погребенные земными недрами, низвергались на луга и леса прошлые мгновения, чудесным образом возрожденные и продленные благодаря податливому и непокорному слову - прерывистому или плавному выдоху незавершенного бытия; чтобы настороженная душа, словно вечерняя роща - сумеречными воздушными клубами, жила благодарной памятью о родных и близких людях, о найденном голубом и прозрачном камне, о легендарном деревенском отщепенце и о нежданной белой голубице, выпущенной из неловких рук местного голубятника или посланной Всемогущим Богом.

	В начале 21-го века в альманахе "Долгие пруды", который редактировал долгопрудненский писатель Николай Поземкин, были опубликованы замечательные стихотворения лауреата премии имени М. Горького Сергея Щербакова, когда-то окончившего долгопрудненскую школу N5, и новые рассказы долгопрудненского прозаика,  члена Правления Союза писателей России, лауреата Пушкинской премии Ивана Подсвирова. 

	"Нельзя судить царя сегодня, если он жил вчера". Я прочитал эту недвусмысленную строку члена Союза писателей России Николая Поземкина в его книге "Царство русского духа" / Москва, "Летопись", 1999 / и задумался. Почему же автор, явно противореча самому себе, безоглядно судит и бывших коммунистов /"Вы восторгались морем крови, Предав великие дела..." /, и князя Владимира / "На слово русское запреты Вводил Владимир Мономах..." /, и Аллаха, и Христа / "В Библии, в Коране, где правда только то, что врут..." / ? Да, видимо, потому что он, прежде всего, думающий человек. А человеческий разум изначально и неизбежно антиномичен. И если я или кто-то другой додумался до того, что "тайна - суть закона", то для полноты и завершения мыслительного процесса, я должен добавить нечто иное, иногда прямо противоположное предыдущей мысли, пускай неожиданное, спорное и невообразимое: "Закон - тайна сути" или "суть - закон тайны". По такому умозрительному сценарию выстраиваются поземкинские "каноники" - трехчастные безглагольные тексты: "Начало - конец тьмы. Тьма - начало конца. Конец - тьма начала".
	Интересно то, что алма-атинский автор Андрей Хуснутдинов тоже вышел на подобную текстовую форму, и его "каноники", опубликованные в журнале "Знамя" /N12, 1999/, ничем не отличаются от поземкинских: "Бог - это возможность потери. Потеря - это возможность Бога. Возможность - это потеря Бога". 
	У рассудка, могут объявиться двойники, художники - неповторимы.
	Читаю Поземкина дальше: "Главная цель моя - заставить людей уважать свой разум более, чем свою силу". Ну что же, и я - против любого насилия, тем более теоретически обоснованного, и не желаю, чтобы меня заставляли что-то делать или чувствовать. Но признаю, что автору, вероятно, по плечу добиться своего, если упорствовать и не сомневаться, что истина "есть суждение самопротиворечивое", как выразился однажды Павел Флоренский.
	Тем не менее, противоречив и субъект, изрекающий найденные истины. И несмотря на богоборческие, антикультовые и антиклерикальные выпады, Николай Поземкин называет жизнь молитвенно, традиционно и просветленно - "святой". Наверно, для того, чтобы изъять из человеческого сознания и поведения православные прообразы и традиции, нужно в корне изменить духовный облик народа и, разрушая родовой язык, уничтожить, или извести, многие и многие его слова и выражения. Таким образом, по-базаровски, нигилистически отвергая Христианство, неосторожный и азартный литератор, как и его непримиримые оппоненты, горделивые теософы и фанатичные большевики, самоуверенно рубит сук, на котором сидит, - отвергает искусство и литературу, в основе своей христианские по духу и по происхождению.
	Даже не признавая Бога, мы не можем без Него надеяться, любить, радоваться и печалиться, по крайней мере, в нашей повседневной речевой практике. Вот и у Поземкина то здесь, то там, неожиданно или закономерно, появляются трепетные, одухотворенные и возвышенные строки: "Все на Божий свет повернулися...", "Кара Божья на грех ниспадает...", "Молюсь единственному Богу..." 
	И, наверно, естественно то, что многие высказывания мыслящего человека вольно или невольно вызывают меня, читателя, на спор. А в нем, как известно, рождается или может родиться единственная искомая истина, о которой автор напоминает упорно и постоянно: "Истина - космос мира. Мир - истина космоса. Космос - мир истины". 
	Вот Николай Поземкин запальчиво, по-мальчишески категорично заявляет: "Вы все, кто читает эти строки, - гении". А я думал, что абсолютно все читатели не могут быть гениальными так же, как не могут быть поголовными недоумками. Вот он говорит о согражданах, "одурманенных религией", и делает довольно странный вывод: независимые удельные княжества на территории недавнего Союза образовались именно по причине "восхождения церкви". Но американские обыватели тоже "одурманены" не меньше нашего, однако США почему-то не распадаются на беззаконные и непокорные штаты. Или такое заявление: "Нерелигиозных войн не было и не будет никогда".  Что произойдет завтра, послезавтра,  в 21 веке или в 22-м, я,  честно говоря, не знаю. Но Троянская война началась из-за украденной красавицы Елены, жены спартанского царя,  а не из-за неразрешимых мировоззренческих разногласий.  И если настоящий коммунизм, по мнению Поземкина,  это "полная информация",  то почему же убежденные деятели коммунистической партии через подчиненные им газеты, радио и телевидение не сообщали мне ни о взрыве емкости с радиоактивными отходами на химкомбинате в Челябинской области 29-го сентября 1957-го года, ни о расстреле мирной демонстрации в Новочеркасске в 1960 году и глушили информированные Би-би-си и "Голос Америки"?
	И раз уж автор сам вознамерился разбудить мои аналитические способности, я, естественно, не обойдусь без осмысленного и критического взгляда на его произведения.  И поначалу спрошу самого себя: не заполнены ли некоторые главы "Царства русского духа" некой второразрядной публицистикой, не содержащей поэтических находок и открытий? Ну какое отношение к истинной поэзии / к эстетической истине /, к самобытной и полноценной художественной речи имеют расхожие, по-газетному трафаретные общие фразы, которые, кажется, поэт не выстрадал, а просто-напросто переписал из бесперебойных и многочисленных еженедельников и журналов и зачем-то зарифмовал? "Страна против лжи не восстала...",  "где же ты, родная власть народа?",  "плюрализм позволил гадам грабить Родину мою..." и т.д. и т.п.. Сказано, вроде бы, верно. Но я подобные соображения уже неоднократно видел и слышал на газетных полосах и по телевизионным каналам.
	Автор говорит "мы", желая, видимо, риторически мыча,  слиться с массами в едином порыве восторга, поклонения или гнева,  но при этом, наоборот, отделяет и отдаляет меня / и не меня одного / от себя. Он говорит "мы шли". Но я с ним не шел и, возможно, ни за что не пошел бы, даже если бы он меня долго и вдохновенно упрашивал.
	А какова красная цена полуторастраничному ямбическому пассажу, который бодро завершается немудреным назиданием: "Учитесь, как учился Ленин, И - гарантирован успех"! Если бы наши личные и общественные проблемы разрешались так непринужденно, легко и просто с помощью легендарного броневичка и без единого компьютера! Кроме того, щедро разбросанные по страницам поэтического сборника отвлеченные существительные /"правда", "ложь", "мир", "война", "зло", "добро", "культ"/, лишенные художественной плоти, вздымаются передо мной, словно прозрачные и призрачные мыльные пузыри, не оставляя в душе ни радостного успокоения, ни беспокойного любопытства, а канонические трехстишия представляются мне бесстрастными и отрешенными рассудочными упражнениями.
	Я приветствую любое литературное направление или течение, лишь бы его приверженцы и представители не создавали произведений, которые оставляют обидное ощущение, возможно, непреднамеренного, но все же заметного разрушения или профанации священного искусства.
	Хорошо, что после достаточно условной, игровой и амбициозной "Песни анархиста" Николая Поземкина я нахожу незамысловатую, сострадательную и совестливую новеллу "Нищий":

	"Меня толкает взгляд голодный
	Ребенка лет пяти-шести... "

и плавно-раздольное лирико-символическое стихотворение, которое начинается такими словами:

	"Я обнимаю облака,
	Целую губы-зори.
	Течет любви моей строка 
	На счастье и на горе".

	Об абстрактном понятии "счастье", высоко и равнодушно поднятом над людскими радостями,  заботами и надеждами, я бы еще поспорил. Но о веселом дне, проведенном на благодатном озерном берегу, где "чайки белые кричат и падают с небес", где "разбивают караси на зорях зеркала" и где поутру таинственно появляется "обручальное кольцо от рыбки золотой", я размышлять не стану.  Я лучше снова спою про себя поземкинский вальс: 

	"В объятьях неба и земли
	вздыхает Берчикуль,
	И горы к озеру пришли,
	одетые в июль...
	Тебя вовек не позабыть,
	не разлюбить вовек.
	Кто хоть однажды смог здесь быть - 
	счастливый человек".

	Иван Подсвиров, живущий в нашем городе с 1983-го года, пишет в автобиографии, помещенной в библиографическом ежегоднике "На пороге XXI века": "Родился 11 октября 1939 года в станице Кардоникской Зеленчукского района, на Верхней Кубани. Детство протекало в крестьянской семье, пережившей расказачивание, потом раскулачивание и послевоенное лихолетье.
	В нашем роду есть атаманы, а кое-кто служил в лейб-гвардии,  в Конвое Его Императорского Величества. Один из моих дальних предков был командиром Хоперского полка, от которого ведет свое старшинство Кубанское казачество. В 1918 году моего деда по отцу расстреляли горячие переустроители мира - за то,  что он беспросветно трудился и нажил по той поре крепкое хозяйство. 	Бабушка записалась в колхоз, отдав большую часть недвижимости и скота. И этот колхоз, когда свирепствовал голод, спас нашу семью. В какой-то мере меня, брата и трех сестер реабилитировал своей биографией отец-фронтовик, который вместе с союзниками отпраздновал победу на Одере.
	После службы в армии я окончил факультет журналистики МГУ и работал в газетах, в том числе в "Советской России",  "Правде" и "Российской газете". Первая моя книга "Танец на белом камне" увидела свет в "Современнике" в 1972 году с предисловием писателя-орловца Н. Родичева.
	В центральных издательствах вышли повести "Родные люди", "Касатка", "Чинара",  "Погоня за дождем", роман "Красные журавли" - с благословения В. Астафьева, Б.  Можаева, Е. Носова, 0. Михайлова, В. Цыбина. В символе навсегда улетающих журавлей мне хотелось изобразить преданное всеми, истерзанное казачество и совершенную по отношению к нему историческую несправедливость. Теперь понимаю:  это было предчувствием национальной катастрофы - распада великой страны.
Судьба казачества, русского народа, трагедия отечественной интеллигенции - моя непреходящая боль".

	"Ну а вы не замечали:
	у реки ли, у пруда
	растворяет все печали
	и уносит прочь вода?"

	Это спрашивает долгопрудненский поэт Борис Васильевич Попов,  который, работая в районной газете, называвшейся поочередно "Голос стахановца", "Знамя коммунизма" и "За коммунизм"  и одно время размещавшейся в виноградовском усадебном доме возле Долгих прудов, вел первый городской литературный кружок, организованный при газетной редакции в 50-е годы 20-го столетия.
	Замечу кстати,  если бы не вполне благозвучную, как бы двусмысленную фамилию известного передовика производства, шахтера Алексея Григорьевича Стаканова всесильные руководящие работники Советского Союза не заменили на другую, вымышленную и нейтральную по смыслу - Стаханов, тогда бы наша районная газета называлась удивительно задорно и весьма оригинально: "Голос стакановца"!
	А крайне суровым и обидчивым индивидам, лишенным оздоровительного и благодатного чувства юмора Н.М. Карамзин разъяснил доходчиво и кратко еще в 1796 году: "Смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно".
	В 1941 году война прервала учебные занятия Бориса Попова на историческом факультете Института философии, литературы и истории.
	"ИФЛИ, в котором я учился, оставил глубокий след в памяти всех его питомцев. И дело здесь не только в высоком качестве лекций, читавшихся такими корифеями гуманитарных наук, как Д.Н. Ушаков и Ю.М. Соколов, Готье и Косминсий, Гудзий и Благой. Светлой и доброжелательной была атмосфера, которой мы дышали в аудиториях и общежитиях", - отметил Сергей Сергеевич Наровчатов /1919-1981/, поэт и фронтовик, в автобиографической заметке.
	Бориса Попова в действующую армию не взяли из-за крайней слабости зрения. В  1943-1945 годах он занимался в Литературном институте имени А.М. Горького в семинарах популярных тогда поэтов Николая Николаевича Асеева /1889-1963/ и Ильи Львовича Сельвинского /1899-1968/. Со свойственными ему непосредственностью и душевной прямотой он однажды упрекнул Федора Гладкова, в те годы примерного и хвалимого прозаика, автора идеологически правильного романа о труде, названного весьма глубокомысленно и довольно оригинально "Цемент", и ректора Литинститута: "Как же вы могли поставить у себя в кабинете бюст Маяковского? Он же при жизни вас терпеть не мог!" И, конечно, Попова незамедлительно выгнали из исключительно престижного учебного заведения. Но никакому начальнику не под силу выгнать поэта из истории литературы. 
	В середине 20-го века вездесущие туристы по всему Советскому Союзу распевали под гитарный перезвон лирическое стихотворение Бориса Попова:

	"День проходит без следа -
	Кап-кап.
	Ночь проходит. Не беда -
	Кап-кап.
	Между пальцами года
	Просочились - вот беда.
	Между пальцами года -
	Кап-кап".

	Это стихотворение стало настоящей народной песней потому, что никто не знал ни имени, ни фамилии ее автора. Какие простые и понятные строки! Недаром, видно, говорится: где просто,  там ангелов до ста, а где мудрено, там - ни одного. Позднее эта песня прозвучала по Центральному телевидению - тоже как безымянная.
	И вот я сегодня вспоминаю негромкую песню и пью смородиновый кисель из белой фаянсовой кружки, на которой красуется герб нашего города, созданный в 1982 году долгопрудненскими художниками Игорем Губановым и Валерием Петровым.  И смотрю на изображенные на глянцевой поверхности загадочную тень дирижабля, символизирующую нынешнее научно-производственное предприятие, бывший машиностроительный завод, который начинался с дирижаблестроения; на большую шестерню, которая намекает на судоремонтный завод и камнеобрабатывающий комбинат; на хрупкую колбу, говорящую о предприятии тонкого органического синтеза и Научно-исследовательском институте органических полупродуктов и красителей, и на раскрытую книгу, напоминающую о Физико-техническом институте и авиационном техникуме.
	Ну что же, Долгопрудный растет и мужает. И его настоящее незаметно становится прошлым.
	История продолжается.